Eugene (Hanan) Krasnoshtein (3_14pi) wrote,
Eugene (Hanan) Krasnoshtein
3_14pi

Жизнь и смерть в русской и еврейской традиции

Большинство из моих знакомых, выросших, как и я, в социалистическом антиклерикальном государстве, не верят в бога. А те немногие, что верят, часто не относят себя к какой-либо признанной конфессии, не блюдут правил, постов и не сведущи в религиозных тонкостях. Обычно это просто вера в НЕЧТО, в высшую силу, которая незримо присутствует в жизни каждого и участвует в вершении его судьбы.

И всё-таки есть такие ключевые моменты, когда даже убеждённые безбожники склонны обращаться к религиозной традиции и к помощи мулл, священников и раввинов. Это рождение ребёнка, свадьба и смерть близких.Происходит это, видимо, оттого, что, не смотря на весь космополитизм и эклектичность современного мира, на весь индивидуализм нынешней личности, каждый из нас в глубине души нуждается в ощущении своих корней, в чувстве принадлежности к определённой культуре. А когда происходят события, сопоставимые по важности с самой жизнью, нам становится особенно трудно доверять своему индивидуальному бытовому опыту, и мы начинаем искать опору в вековых традициях, в обрядах той культуры, которая нам наиболее близка и знакома.

Смерть отца в очередной раз столкнула меня и всю нашу семью с культурной дуальностью, известной каждому эмигранту. Сам отец, будучи атеистом и прожив всю жизнь в России, не знал сложностей национальной и религиозной самоидентификации. Однако от нас, успевших за годы жизни в Израиле по-настоящему ощутить своё еврейство, неизбежная обрядовость последнего часа потребовала искать компромисс между двумя традициями. И, так же, как и при его жизни, всё происходило преимущественно по русским обычаям, а мы, насколько смогли, добавили к ним элементы, связанные с иудаизмом.

При этом сама ситуация постоянно вынуждала нас отмечать, насколько разнится отношение к смерти и к трауру у русских и евреев. В этой разнице запечатлены глубинные особенности каждого народа, и потому мне захотелось хотя бы немного рассказать о том, в чём она заключается.

Вообще, если сравнивать не мировоззренческую концепцию иудаизма и христианства, а их повседневные бытийные стороны, то первое, что бросится в глаза, это то насколько жизнь иудея более регламентирована и пронизана религиозными правилами и предписаниями нежели жизнь христианина. Еда, одежда, распорядок дня, взаимоотношения супругов и многое другое – всё это до последних мелочей рассматривается, обсуждается и расписывается в главных еврейских книгах: Талмуд, Мишна и Галаха. Характерно, что в иудаизме даже не существует института монашества. Ведь жизнь любого религиозного еврея сама по себе является служением Б-гу, а потому нет необходимости в дополнительном отречении от мирского, в приятии на себя более строгих обетов. Евреи вообще считают, что чем праведнее жизнь, тем она полнее и счастливее, а поэтому, желая счастья каждому, не видят смысла в каком-то разделении на более и менее религиозные группы.

У иудеев после разрушения Храма даже не существует как такового института священнослужителей. Раввин (рав, ребе)– это ведь не профессия, а скорее общественный статус и учёное звание. Оно предполагает мудрость, праведность, глубокое знание Торы, её законов и толкований. При этом у раввинов нет никаких специфических обязанностей во время молитв или любых других религиозных обрядов, которые не мог бы выполнить любой другой член общины. Нет так же никакой канонической иерархии и единственное, что может сделать мнение одного раввина более весомым, чем мнение другого, это уважение людей к его уму, знаниям и искренности.

Вообще, в отношении к богослужению и  священнослужителям прослеживается одно из фундаментальных отличий иудаизма от католической и православной церкви. Взгляд на Христа как на богочеловека кардинальным образом изменил концепцию взаимоотношений людей со Всевышним. С одной стороны, это дало каждой личности гораздо большую свободу в выборе формы проявления своей религиозности, с другой, наделило священнослужителей исключительными правами, сделав церковь посредником между человеком и Богом.

В иудаизме таким посредником является Тора с её тайными смыслами, 613-ю заповедями и всей производной литературой. Христианство сделало Бога более близким и доступным, более понятным и милостивым, более адаптированным человеку и… неизбежно упрощённым. Поэтому обычный смертный, пусть даже священнослужитель, получил возможность говорить от имени Всевышнего и считаться его представителем на земле. Для иудаизма подобная риторика немыслима. Раввин не вправе отпускать грехи, накладывать епитимьи или же поощрять за набожность. Все эти аспекты находятся непосредственно в ведении единого Бога, и иудей решает их с ним постоянно и напрямую. В иудаизме нет понятия исповеди или причащения. Вместо этого существует Судный день, когда каждый еврей подводит итог прожитого года и ожидает суда Всевышнего. Характерно, что на смертном одре евреи читают ту же молитву, что и в Йом Кипур (Судный день), в которой просят прощения за свершённые грехи. Даже в этот последний час они обращаются напрямую к Б-гу, но не к человеку.

Может быть, поэтому иудаизму чужда всякая демонстративная обрядовость, зрелищность, нарочитая роскошь и красота храмов и религиозных атрибутов. Ведь Б-г является неотъемлемой частью повседневности иудея, а форма служения отличается деловитой будничностью, заботой об обычных человеческих чувствах и потребностях. Так синагога это место, где просто удобно молиться. Вся святость её содержится в хранящихся в там свитках Торы. В остальном, это зачастую обычный дом с большим помещением, который трансформируется то в учебный класс, то в столовую, а то в зал торжеств. Никакого золота, никаких икон, фресок и, тем более, могил там не найти. Ничего, что могло бы отвлекать от молитвы или учёбы.

Вот и в отношении к смерти у русских и евреев эти отличия проходят красной нитью через все обряды и традиции. Законы похорон и траура в иудаизме призваны решить две главные задачи: помочь душе покойного в её продвижении к Верхним пределам, и облегчить близким переживание боли утраты. За тысячелетия соблюдения этих законов порядок процедур обрёл строгую, почти каноническую форму, которая соблюдается в Израиле в неизменном виде и по сей день. Интересно, что христианство во многом совпадает с иудаизме в подходе к похоронам, но русская традиция находится под влиянием не только православной церкви, но и древних языческих обычаев, и позднейших атеистических традиций советского времени.

Здесь демократичность христианства и относительная свобода в соблюдении религиозных правил приводит к тому, что часть из традиций игнорируются, а другие меняют свой смысл. Яркий пример тому – кремация, которая категорически неприемлема ни в православии, ни в иудаизме, но, тем не менее, не считается в российском обществе чем-то экстраординарным или недопустимым. Для сравнения в Израиле на всю страну есть только один крематорий, и тот был открыт всего несколько лет назад.

Другой пример поминки с обильной праздничной едой и большим количеством спиртного. Этот обычай в современном его виде потерял почти всякую связь со своими языческими и православными корнями, превратившись по большому счёту в обычное застолье, посвящённое памяти умершего человека. Вообще, поминки это один из трёх наиболее важных для меня обычаев, отличающих русскую и еврейскую традицию в отношении к смерти. Два других это русская панихида и еврейская “шивА”, о которой я расскажу чуть ниже. Я выбрал эти три момента из великого множества отличий, потому что обо всём рассказать невозможно, а чтобы почувствовать принцип достаточно и этих трёх.

Психологически панихида, гражданская или религиозная, служит способом прощания с человеком, последней возможностью выразить ему признательность и уважение, и в этом смысле вполне понятна. У евреев тоже есть традиция говорить какие-то важные слова об ушедшем, только уже на кладбище, непосредственно перед опусканием в землю. Разница в том, что в еврейской традиции запрещено выставлять тело напоказ. С момента смерти и лицо и тело прикрывают и ни родственники, ни знакомые его не видят. Принятое в России прощание, особенно если речь идёт об известном человеке, когда его с открытым лицом и в строгой одежде помещается в большом помещении и люди вереницей проходят мимо, с точки зрения иудаизма считается неуважением к покойному. Причин тому несколько. Во-первых, это продлевает смятение и муки души, сопровождающие её, пока тело не предано земле. Именно поэтому у евреев хоронят как можно быстрее, обычно на следующий день после смерти, а иногда и в тот же день. Во-вторых, считается, что человека нужно запомнить таким, как он был при жизни. Смерть искажает любимый образ, делает его чужим и страшным. При этом считается совсем неприемлемым приукрашивание смерти специальной косметикой и привнесение в траурные действа элемента зрелища. И ещё говорится о том, что тело человека нужно защитить от возможного злорадства и торжества недоброжелателей. Кроме того у евреев принято хоронить всех в совершенно одинаковой одежде – белом саване, напоминающем о том, что перед смертью все мы равны. (Кстати, это одна из причин, почему евреи не делают гробов, а в крайнем случае ящик, обязательно деревянный и из простых досок.)

Даже если бы я не знал во время панихиды, что такая форма противоречит нашей традиции, я бы всё равно испытывал сильный дискомфорт и ощущение “неправильности” происходящего. Естественно, не хочу оценивать, чья же традиция вернее, ни по поводу прощания, ни по поводу любого другого обычая. Я говорю только о том, что мне ближе и представляется более здоровым для психики. Там, в большом зале, где происходила гражданская панихида, ощущалось единение людей, испытывавших искренние чувства скорби и печали, но стоявший на сцене открытый гроб, необходимость для нас, семьи, сидеть возле него у всех на виду, вызывало внутри сильнейшее чувство диссонанса. Это не давало сосредоточиться на переживании момента. А такое переживание кажется мне очень важным. Ведь чем глубже и полнее удаётся соединиться со своим эмоциональным состоянием в такие значимые и сложные жизненные моменты, тем легче и светлее чувствуешь себя потом.

Примерно те же чувства и мысли сопровождали меня и после похорон, на поминках. Там опять много говорили хороших и прочувствованных слов об отце, рассказывали истории связанные с ним. Настроение людей было понятно близко моему собственному. Но обстановка зала торжеств, столов накрытых хорошей и обильной едой, с бутылками вина и водки совершенно ему не соответствовала. Мысль о еде и мысль о смерти очень плохо сочетаются. Поэтому ты думаешь либо об одном, либо о другом. После похорон мне больше всего хотелось остаться в спокойной тихой обстановке, вместе с семьёй и говорить об отце. Вспоминать, смотреть фотографии. Не думаю, что отличаюсь в этом от большинства людей, переживающих потерю близких. В это тяжёлое время совершенно не до готовки и организации приёма гостей. Кажется более логичным, чтобы наоборот, скорбящие родственники как можно меньше занимались в первые дни бытом, а окружающие взяли бы часть их забот на себя.

К счастью, в случае с отцом нам не пришлось ничего делать. Всю организацию взял на себя его институт, и я искренне благодарен всем, кто выполнил эту печальную миссию, за их душевность и внимание к нам. Но, насколько я понимаю, это скорее исключение из правил. Обычно же на осиротевших родственников кроме тяжести горя ложится ещё и бремя самых разных обязанностей, связанных с бюрократическими формальностями и организацией похорон и поминок.

В еврейской традиции сразу после похорон для ближайших родственника покойного наступает семидневный период траура – шивА (от слова шЕва – семь). В эти дни не принято работать, участвовать в любых увеселительных мероприятиях, пить спиртное, есть мясо, стричься, бриться и (без крайней необходимости) выходить из дома. Обычно люди, соблюдающие семидневный траур (на иврите это называется “сидеть шивУ”), собираются в доме одного из них и бОльшую часть времени проводят, сидя вместе и вспоминая ушедшего родственника. Все семь дней соседи, знакомые и сослуживцы приходят в этот дом, чтобы посидеть вместе со скорбящими, поучаствовать в их разговорах, принести для них какую-то простую еду. Посетителей не принято угощать чем-то, требующим готовки. Обычно на столе стоит какое-то питьё, фрукты и какие-нибудь крекеры или галеты. В Израиле дни шивЫ являются оплачиваемым отпуском и одинаково блюдутся как в религиозной, так и в совершенно светской среде. Во многих семьях, не религиозных в обычной жизни, принято в этот семидневный период соблюдать какие-то заповеди. Мужчины одевают кипы, ходят в синагогу, чтобы помолиться вместе с другими или хотя бы прочесть кадиш – молитву, которую принято произносить в дни скорби об умерших близких.

До приезда в Израиль я не знал о существовании этого обычая и познакомился с ним, когда умерла бабушка. Произошло это лет восемнадцать тому назад. Тогда он показался мне странным. В дом приходили не очень знакомые люди, мы не знали, как правильно себя вести и испытывали неловкость. Сегодня я считаю шиву очень правильным и мудрым способом переживания смерти близких. Она определяет для нас время и место, чтобы воздать должное произошедшему событию, чтобы проявить в полной мере уважение к умершему человеку и к своим чувствам. В эти семь дней мы имеем возможность всецело отдаться своему горю, в какой-то мере осознать его, а приходящие в дом люди делают эти переживания не такими болезненными.

Шива даёт передышку, возможность как-то приспособиться к новой реальности, подготовиться к возвращению в обычную жизнь. Возможно, и даже наверняка, я субъективен, но если бы меня попросили сегодня описать, как правильнее всего справляться с тяжёлым горем, я бы ответил, отталкиваясь от принципов, заложенных в еврейской традиции. Мне нравится в ней открытость и внимание к своему состоянию, стремление погрузиться в него, а не сбежать. Нравится концентрация на главном, на содержании и стремление отбросить всё лишнее, внешний антураж и мишуру. Кроме того в законах соблюдения траура есть место надежде, выраженной в предметной деятельности во имя помощи покинувшей тело мятущейся душе. Для психики нет ничего пагубнее, чем ощущение тупика и безысходности. Но когда ты знаешь, что своими действиями можешь что-то изменить и помочь любимому человеку даже и после его смерти, это придаёт силы и мотивацию жить дальше.

В христианской традиции есть множество моментов, перекликающихся с еврейской, и принципы в обеих религиях во многом совпадают. Однако вследствие относительной лояльности христианства к соблюдению правил, да, к тому же, и незнанию их многими россиянами, “русские” похороны и связанное с ними поведение людей, весьма отличаются от еврейских. В них больше торжественности, публичности, обрядовости. Если иудаизм в первые дни после потери создаёт условия для погружения в свои скорбные переживания, то здесь прослеживается скорее тенденция отвлечь человека от своего горя, занять его чем-то другим. Может быть, таким образом легче даётся первый день, зато потом, когда все хлопоты закончены, ты остаёшься наедине со своей болью, наваливающейся с удвоенной силой. Окружающие уже заняты своими повседневными делами и им не до тебя, а традиция не даёт в эти дни поддержки и опоры. Особенно для неверующего человека. Кроме, разве что, ожидания девятого и сорокового дня, когда вновь можно собраться и помянуть покойного. У меня создалось впечатление, что русская традиция делает акцент скорее на том, как отметить своё горе, а еврейская, как его пережить.

И здесь в очередной раз мы прослеживаем разницу этих двух характеров: амбивалентной русской души с огромным эмоциональным накалом, запертым рамками интровертной действительности и еврейской целесообразности, проявленной в тесной взаимосвязи переживаний и действий и в предметности духовного мира. Я же как дитя обеих культур, человек, в груди которого бьётся сердце из двух половинок, опять ощущаю место, где эти половинки срослись. Ощущаю, как, наверное, ветераны чувствуют в плохую погоду шрамы от старых ран. Правда, в том, что касается жизни и смерти, еврейская традиция ближе моему естеству. Она требует от человека большей честности с самим собой, большей осознанности и рефлексии. Это хоть сложнее и тяжелее психологически, но, как ни странно, более оптимистично и жизнеутверждающе. Ведь чем лучше мы осознаём конечность своего существования, чем глубже можем принять мысль о смерти, тем легче почувствовать полноту жизни и позаботиться о том, чтобы в ней был смысл.

Tags: общество
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments