Eugene (Hanan) Krasnoshtein (3_14pi) wrote,
Eugene (Hanan) Krasnoshtein
3_14pi

Мысли по пути из Перми в Тель Авив

Эти строки в большинстве своём написаны в самолётах, по пути из Перми в Израиль в две  последние поездки к отцу: проститься с ним и похоронить. В них нет какой-то чёткой линии, единого сюжета. Это скорее записанные мысли и ощущения, бродившие внутри и искавшие выхода. К отцу они имеют косвенное отношение, в первую очередь здесь впечатление от российской действительности, с которой пришлось столкнуться с новой стороны.

    Взгляд эмигранта, приехавшего в родную страну, замечателен тем, что он сочетает в себе знание её изнутри и возможность посмотреть на всё с позиции иной, альтернативной реальности. А ещё в этом взгляде, так или иначе, присутствует любовь, потому что невозможно не любить место, где вырос, как невозможно не любить воспитавших тебя родителей. Хотя… По крайней мере, в этом взгляде не должно быть безразличия. В моём взгляде его точно нет.

   Каждый раз, покидая Россию, я нахожусь в смятении. Меня переполняют смешанные чувства, в которых так же важно и так же трудно разобраться, как в запутанных проводах. Раз за разом я вопреки известному мнению пытаюсь понять Россию умом. Ну, пусть не понять, а хотя бы достоверно описать то самое, что так цепляет меня, попеременно вызывая то щемящее, похожее на влюблённость, ощущение “попадания”, а то приступы безысходной горечи и протеста.
  
  Оба эти чувства характерны именно по отношению к России. Нигде больше они не посещают меня с такой пронзительной ясностью.  Первое возникает, когда видишь проявление духовности русской натуры, её ни с чем несравнимое смирение, готовность к служению к отдаванию всего себя без мыслей о личной выгоде, способность постигать гармонию, создавать культурные ценности высочайшей пробы, понимать их и по достоинству ценить. Второе испытываешь, видя неустроенность, неказистость и абсурдность российской действительности, проявляющейся особенно ярко в мелочах, которые своей бесчисленностью и оторванностью от здравого смысла создают порой ощущение сюрреализма. 

   Так получилось, что предпоследний мой визит в родной город, был наполнен отрицательными впечатлениями с особой плотностью. Причиной тому – непосредственное знакомство с местной медициной. Мой отец к тому времени уже несколько недель лежал в больнице, преимущественно в реанимации, и жизненные силы постепенно покидали этого большого во всех смыслах человека. Это было тяжело само по себе, но здесь некого винить. Такова природа вещей.  Однако происходить это может по-разному. Когда жизнь и смерть так близко подступают друг к другу, то всё приобретает особую выпуклость и контрастность, а каждая характерная деталь глубже врезается в сердце и в память.
  
 Теоретически я знал, что в российских больницах дела обстоят не лучшим образом, но одно дело теория, а другое практика. Я не был готов к тому, что увидел.  Это притом, что отец мой, будучи человеком известным и не бедным, получал самое лучшее медицинское обслуживание, доступное в нашем городе. Не знаю, насколько оно отличается  от среднестатистического, но, судя по рассказам, заметно. О том, что происходит с рядовыми россиянами, даже не хочется думать.

   Сразу оговорюсь, что не имею претензий лично к кому-то. Скорее наоборот, я благодарен тем, кто, не смотря ни на что, пытаются делать своё дело настолько хорошо, насколько умеют и насколько это возможно в этих условиях. Если говорить о личных усилиях, то российский врач или обслуживающий персонал зачастую прилагает их заметно больше, чем на западе. Это не может не вызывать уважение. А в том, что эффективность их работы намного ниже, виновата вся система, весь подход. И это так типично для России, когда здравомыслящие, ответственные, болеющие за своё дело люди ограничены совершенно ненужными, порой откровенно издевательскими правилами, когда они знают, как нужно было бы организовать работу, но не имеют для этого ни финансовых, ни административных возможностей. Ощущение, что задача системы в российских государственных институтах не столько выстраивать нормальную созидательную деятельность, сколько ограничивать её и подавлять инициативу или любые другие проявления свободы. В больнице это начинается с проходной.

   Вообще, проходная это чисто российское понятие и лексически, и по смыслу. На иврите и английском  мне не подобрать этому слову точного перевода. Нет, конечно, и на западе существует контролируемый проход в здания, но там акцент делается на функциональности, всё оборудуется так, чтобы ограничения как можно меньше бросались в глаза, не давили и не создавали ненужных неудобств. В России наоборот. Проходная, да и вообще двери, наполнены совсем иным смыслом. Это граница, отделяющая простых людей от привилегированных, тех, кто допущен, вхож от всех остальных. Проходная это в первую очередь символ статуса и инструмент отсева “недостойных”. Поэтому вахтёр на ней подобен одновременно стражу границы и вершителю судеб, он решает, кому дать привилегию входа, а кого её лишить. И эта маленькая власть зачастую не по плечу тем маленьким людям, которые несут свою вахту на проходных. Они развращены ей и постоянно ищут повод продемонстрировать её посетителю.  А те дают эти поводы в избытке, дают тем, что сами наделяют эту маленькую власть излишними полномочиями, признают её и дают право возвышаться над собой.

  Фотографии ,сделанные  на проходной. Приходилось снимать, не глядя в видоискатель, от пояса, и делая вид, что я что-то изучаю на фотоаппарате, потому что вахтёрша, завидев камеру, забеспокоилась, вышла из конторки, громко сказала своей (видимо) внучке, что здесь фотографировать запрещено, потом пошепталась с гардеробщицей, после чего та закрыла ставни.

Тексты объявлений. Около турникета:
"Посещение к больным строго по пропускам!"
"Вход в отделение строго в бахилах!"(которые нужно приносить с собой)
"Уважаемый медперсонал, убедительная просьба предъявлять пропуска охране!"
"посещение больных строго с 17 до 19 Пн-Пт; с 12 до 14 и с 17 до 19 в Сб-Вс"
Над гардеробом:
"посетители только по пропускам!"
"Халаты выдаются только под залог!"
"Одежду без вешалки не принимаем!"
"За оставленные в карманах ценности гардероб ответственности не несёт!!!"
КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ:
- Передача спиртных напитков
- Посещение больных в нетрезвом состоянии
  


   Самое смешное, что при всей внешней строгости и грозности пропускной системы, обойти её, как правило, не представляет никакого труда. Достаточно просто всем своим видом продемонстрировать свою избранность и полную уверенность в праве проникновения внутрь. Многих вахтёров, точнее вахтёрш, такой напор сбивает с толку, они ещё думают над вопросами, которые хотят тебе задать, а ты уже внутри, подымаешься по лестнице не обернувшись, и не оставив места для них.
Проходная в нашей больнице поразила меня своей атмосферой, обилием объявлений и их тоном. Слово “строго” присутствовало почти на каждом из них. Даже там, где речь шла о разрешении: “посещение больных строго в такие-то часы”. Все эти развешенные вокруг бумажки со строгими запрещающими текстами, тусклый свет, турникет с будкой вахтёра, выражение лица гардеробщицы скорее подошло бы к входу в тюрьму, чем в больницу.

   Когда же ты попадал внутрь, ощущение тюрьмы только усиливалось. Длинные, нескончаемые коридоры с выходящими в них запертыми дверьми, облезлая краска на стенах, подозрительные взгляды персонала и постоянное тревожное ощущение, что ты делаешь что-то не то, что сейчас тебе сделают замечание или вовсе выведут вон. В отделении тоскливая атмосфера бедности, бесцветные и безучастные лица больных, специфический неприятный запах. Сквозь приоткрытые двери палат виднелись железные старые пружинные кровати, деревянные тумбочки и всё те же голые, облезлые стены. Я старался поскорее проходить этот путь, чтобы не заразиться царящим кругом упадком и донести до отца свежесть наступившей за окнами весны, энергию ласкового солнца, тепло своего сердца. Всего того, что ещё хоть как-то могло ему помочь и что напрочь отсутствовало внутри больницы.

 Коридоры и помещение

в приёмном покое

 Лестница и вход в отделение реанимации.Обратил внимание, насколько
 

дверь разительно отличается от стен своей новизной и добротностью.

Один из ведущих врачей больницы, хороший знакомый отца, курировавший его лечение, рассказывал мне, что сейчас бюджет урезан на столько, что нет никакой возможности нанимать достаточное количество санитаров, поэтому зачастую их работу приходится делать сёстрам, которых тоже катастрофически не хватает. Ещё он приводил цифру 40 руб. Ровно столько отпускает государство  на суточное питание одного больного. Что же можно за эти деньги приготовить, если даже предположить, что они до последней копейки будут истрачены по назначению?

Отец лежал в реанимации, куда посетителей не пускали совсем. Не знаю, что было, если бы не многочисленные его связи. Пускали бы нас туда, приняли бы в расчёт, что мы прилетели из другой страны и это последняя наша возможность пообщаться друг с другом? Правда - не знаю. Вполне допускаю, что могли и не пустить или пустить только один раз. Впрочем, и с этим блатом нам давали всего несколько минут, хотя, справедливости ради, меня никто ни разу оттуда не выгонял, даже если я задерживался сверх отпущенного срока. И всё же Инну (жену), не смотря на весь блат, пустили всего два раза, а в один из дней не пустили даже меня. 

Впрочем, я понимаю работников реанимации и совсем не хочу их в чём-то обвинять. Им и так приходится нелегко. Реанимация оказалась единственным местом в отделении, где человеку могли оказать реальную, достаточно современную медицинскую помощь, где уход за больным хоть как-то приближался к тому, что должно быть в больнице. Состояние отца не требовало нахождения в реанимации, но он оставался там почти месяц только потому, что в отделении даже с частными сёстрами ничего нельзя было гарантировать. Незадолго перед концом, когда в Пермь приехали взрослые внуки (мои племянники), отца всё же перевели в отделение. Это было здорово, потому что несколько последних дней они смогли пообщаться с дедом без ограничений. И именно они рассказали нам, что, несмотря на двух частных сиделок, неотлучно дежуривших возле отца, ему постоянно недодавали искусственное питание (он получал его в кровь), а то, что давали, давали, как потом выяснилось, не всегда правильно. Как нам потом конфиденциально сказал однокурсник моего брата, работавший там же, отец, по сути, умер от голода. Подобных фактов халатности было множество, это просто был наиболее значимый и запомнившийся.

Всё это настолько разительно отличается от того, что мы привыкли видеть у нас, что, начиная вспоминать, я вновь погружаюсь в состояние ужаса и боли за происходящее с людьми в России. Первую операцию отцу делали в Израиле, операцию более сложную, чем та, что он перенёс в конце. И, тем не менее, он находился в реанимации всего несколько часов, потом его перевезли в отделение, перевезли на той же кровати, на которую его переложили с операционного стола и с которой он не расставался вплоть до выписки. В наших палатах лежат по два, от силы по три, человека. Все они получают одинаковый уход и отношение вне зависимости от своих доходов, званий и степеней. Врачей и обслуживающий персонал это не волнует… почти не волнует.  Каждое место оборудовано лучше, чем место в той реанимации, что я видел в России. В каждой палате есть умывальник и комната с туалетом и душем. Кругом идеальная чистота, много света, в палатах удобные кресла для посетителей. Каждую кровать можно полностью занавесить шторой, визуально изолировав человека от всех окружающих. Правда день пребывания в больнице стоит около тысячи долларов. Так, стоимость операции, которую отец оплачивал как иностранец сам, определялась в первую очередь стоимостью тех необходимых 8 реабилитационных дней, что он провёл в больнице. Поэтому у нас люди редко залёживаются там больше недели. Даже после операций на открытом сердце. И это к лучшему.

 Посещение больных абсолютно свободное. Нет никаких ограничений ни по часам, ни по количеству посетителей. Единственное требование – по возможности не беспокоить других пациентов.

Вообще в больнице царит совершенно другая атмосфера. Там много жизни и света, много людей, которые идут туда, чтобы поддержать своих близких или просто знакомых в тяжёлую минуту, идут с открытыми и обеспокоенными лицами, в которых нет никакой иной тревоги, кроме той, что связана со здоровьем. Персонал улыбчив и предупредителен, несмотря на назойливость израильтян, которые всегда требуют к себе большого внимания.

В этот контраст трудно поверить. Но видит б-г, я ничего не преувеличил. Брат и его жена, оба врачи, говорят, что будь отец в Израиле, он бы прожил ещё 2-4 месяца.  Причём прожил бы их, скорее всего, вполне достойно, не лёжа беспрерывно в кровати, в реанимации, в окружении пяти, находящихся без сознания людей, а ведя жизнь, приближающуюся к нормальной, и даже без необходимости во внутривенном питании.

Теперь всё уже позади. Отец ушёл. Это случилось бы так или иначе, в Израиле или в России – теперь не имеет значения. Но меня мучает мысль о том, что россияне, являющиеся носителями такой мощной культуры, таких неординарных душевных и научных способностей, своими руками создают себе подобную жизнь и подобную смерть. Самое удивительное, что все это прекрасно знают, все понимают. Особенно в последние годы, когда многие знакомы не понаслышке с тем, как дело обстоит на западе. Все, так или иначе, сталкиваются с этим, и все в один голос утверждают, что изменить здесь ничего нельзя. Даже мой отец – человек, равного которому по энергичности и организаторским способности, я не встречал, даже его друг, успешный бизнесмен, создавший хорошо функционирующее прибыльное предприятие с сотней рабочих.  Даже они на мои вопросы отвечали, что всё бесполезно, что система, которая всё это создаёт, сильнее отдельных людей и что её не переделать.

Когда об этом говорят мои друзья, рассказывающие о конкретных случаях бесчинств областной администрации, бюрократии, милиции, тех же врачей, я ещё могу начать говорить в ответ, что всё в ваших руках, что вы сами своим бездействием создаёте и поощряете эти  ситуации. Когда Слава (друг), тоже недавно потерявший мать, рассказывает, что рядом в палате лежала женщина, которая уже два месяца мыкалась по больницам, после того, как хирурги, вырезавшие ей банальный аппендицит, забыли в ране резиновую перчатку (!!!) , я могу бегать по потолку от возмущения и кричать, что их нужно судить. Могу спорить со Славой, говорящим, что эта женщина была рада, что жива и не собиралась предпринимать никаких действий против врачей, и не только она, но, скорее всего,  и администрация той больницы, где это произошло. Могу говорить, что с этого всё начинается, с такой вот пассивности каждого из нас, с неуважения к самим себе. И всё это будет в определённой степени правдой. Но когда о безысходности говорят те, в чьих активности, душевных силах и ответственности не приходится сомневаться, то остаётся только поверить, что у этих проблем нет нормального решения, по крайней мере, быстрого решения, а в голову приходят апокалиптические сценарии.

Редкий случай, когда я не знаю, чем закончить свой текст, не могу и не хочу подводить черту, резюмировать. Сейчас не то настроение. Я вернулся домой, в Рамат Ган. Мир отца, чей материальный путь завершён на пермском Северном кладбище, навсегда остался в России.  Мои дети будут израильтянами,  но они будут сносно говорить и читать по-русски, они будут понимать и ценить эту культуру настолько, насколько я способен её передать им, и насколько они сами смогут её воспринять. Отец был чистокровным евреем, но в душе его было очень много русской широты, авантюризма, удали, сочетавшихся с еврейским трудолюбием, активностью и умом.  Во мне и в моих детях живут его гены, и я надеюсь, что то лучшее, что было в нём, найдёт своё место и в их душах и что среди прочего это будет и любовь к России.

Tags: общество, эмигрантское
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments